У Гоголя в "Невском проспекте" есть потрясающее место, с выхлестом из его XIX в XX и даже в наш нынешний XXI век. Когда поручик Пирогов заходит за хорошенькой блондиночкой в комнату и видит, что "Перед ним сидел Шиллер, - не тот Шиллер, который написал "Вильгельма Телля" и "Историю Тридцатилетней войны", но известный Шиллер, жестяных дел мастер в Мещанской улице. Возле Шиллера стоял Гофман, - не писатель Гофман, но довольно хороший сапожник с Офицерской улицы, большой приятель Шиллера".
На этом игры с двойничеством вроде бы заканчиваются, и петербургские Шиллер с Гофманом ведут себя в соответствии со своими прозаическими занятиями, а не поэтическими фамилиями, но, как говорится, тень Гофмана над всей историей так и витает.
Подобная гофманиада, или, лучше cказать, гоголиада, происходила со всем известным памятником Пушкину.
Его должны были открыть 19 октября 1879 года - в воспетый самим Пушкиным день лицейской годовщины. Но из-за повреждения одного из угловых монолитов окружающих ступеней открытие пришлось отложить; тогда его назначили на 26 мая 1880 года, что тоже понятно - день рождения. Но и его пришлось перенести на две недели по уважительной причине - из-за государственного траура по скончавшейся 22 мая Марии Александровне, официальной супруге Александра II (давно, кстати сказать, им оставленной ради Екатерины Долгоруковой). Наконец памятник открыли 6 июня, в "наш" пушкинский день - но по нашему календарю это уже 18 июня… Каковую дату мы наконец и считаем днем открытия первому в России памятнику Пушкину - "прародителю" всех бесчисленных больших и малых Пушкиных, украшающих российские грады и веси, и весь мир, от Рима до Гаваны.
При этом, вопреки распространённому стереотипу, это вовсе не первый в России памятник человеку, не облаченному в царский пурпур или хотя бы в генеральский мундир. Хотя традиция ставить антропоморфные памятники конкретным личностям в России действительно чрезвычайно молода, как и все традиции европейского фигуративного искусства. До петровских преобразований в память о выдающемся человеке ставили храм или часовню - а первым "памятником-памятником" в России стал открытый в 1782 году по случаю столетия коронации Петра I величественный "Медный всадник" работы Фальконе (который на самом деле, разумеется, не медный, а бронзовый, и "медным" стал именно с легкой руки нетвердого в тонкостях античного металловедения Пушкина).
Уже в 1801 году на Марсовом поле в Петербурге повелением Павла I был открыт памятник графу Суворову, в ознаменование его побед над Наполеоном в Италии. Причем памятник прижизненный - но, сказать по правде, довольно отвлеченный - с растяжимым сходством и облаченный, подобно фальконетову Петру, в условно-классицистические латы: скорее аллегория безупречной воинской доблести, чем памятник конкретному Александру Васильевичу, весьма, кстати, эксцентричному в жизни. Как одна из аллегорий Марсова поля он и воспринимается.
В 1818 году в Москве был установлен другой общеизвестный монумент-аллегория: двойной памятник Минину и Пожарскому на Красной площади. Главное его отличие от памятника Суворову - средства на его возведение не выделили из казны, а собрали по подписке, то есть он был буквально возведен на народные деньги. Но на этом его народность заканчивалась: создатели народного ополчения двухсотлетней (на тот момент) давности, чьи портреты не сохранились, тоже были облачены в античные одежды, хотя и украшены русскими бородами. Сам Пушкин, кстати, вложил в уста одного из своих персонажей, молодого интеллектуала, довольно критический отзыв об этом творении Ивана Мартоса:
"Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: Гражданину Минину и князю Пожарскому. Какой князь Пожарский? Что такое гражданин Минин? Был окольничий князь Дмитрий Михайлович Пожарский и мещанин Козьма Минич Сухорукий, выборный человек от всего государства. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей".
Но это все мужи государственные; а что с деятелями искусств? И здесь Пушкин не первый: в 1832 году в Архангельске открыли изваянный тем же Иваном Мартосом памятник Ломоносову; причем в руки своему герою скульптор вложил отнюдь не циркуль или реторту, а лиру, подчеркивая его вклад не в науку, а именно в литературу.
И все-таки памятник Пушкину оказался в нашем сознании первым. Так же, как сам Александр Сергеевич, по точному поэтическому выражению Тютчева, оказался первой любовью. Первым памятником поэту; первым памятником, с которым поэты вступали в интенсивные личные отношения - от Маяковского с его "Александр Сергеевич! простите за беспокойство" и горячечного цветаевского "памятник-пушкину" до довольно-таки панибратского есенинского "потому что участь наша на твою похожа, Саша" и даже башлачевского "царь-пушкин в новой раме". А Булгаков вплел его в совершенно гоголевское квипрокво, не хуже двух шиллеров, в своем фельетоне о новых похождениях Чичикова в нэпманской Москве:
"В учреждении только рты расстегнули - выгода, действительно, выходила колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя улицу и называется - "Пампуш на Твербуле". Послали запрос куда следует: есть ли там такая штука. Ответили: есть и всей Москве известна. Прекрасно".
А потом уже "Пампуш на Твербуле" стал общепризнанным местом первых свиданий, поэтических чтений. И даже первым памятником, проявившим несвойственную громадным бронзовым монументам охоту к перемене мест, будучи через 70 лет после открытия перенесенным на противоположную сторону площади.
И - немаловажная деталь: первым памятником, очищенным от цензуры. Готовя посмертное собрание сочинений Пушкина, Жуковский заменил - из лучших, разумеется, побуждений, - опасную строку в "Памятнике" "Что в мой жестокий век восславил я Свободу" на обтекаемое "Что прелестью живой стихов я был полезен". И эта замена потянула за собой другую, попавшую на пьедестал: "И долго буду тем народу я любезен, / Что чувства добрые я лирой пробуждал". И лишь в 1936 году на пьедестал были возвращены точные пушкинские строки:
"И долго буду тем любезен я народу,Что чувства добрые я лирой пробуждал"
Тем не менее редактура Жуковского была по-своему уместна. Потому что Василий Андреевич Жуковский сыграл в судьбе этого монумента огромную роль. Не только как добрый гений и защитник самого Александра Пушкина, но и как воспитатель Александра II. Которому, видимо, он сумел исподволь внушить восхищение своим "победителем учеником". И поэтому, став императором, Александр благосклонно отнёсся к предложению лицеистов возвести памятник самому знаменитому своему однокашнику. Удачным оказался и момент предложения: 1860, разгар великих реформ. И сама идея возвести памятник частному лицу, некролог которому всего за двадцать с небольшим лет до того, в иную эпоху, вызывал министерский окрик: "Писать стишки не значит еще проходить великое поприще"!" оказалась воспринята как нечто допустимое и даже желательное.
Сбор денег, выбор эскиза и модели, отливка и установка памятника работы Опекушина растянулась на 20 лет, обнимая практически все царствование Александра II. Что не удивительно, потому что дело это было не только очень дорогое, но и неслыханное - парадный памятник поэту! И очень хорошо, что успели. Во-первых, успел дожить и выступить со своей потрясающей речью Достоевский. А главное - успел дожить сам Александр. Взорванный поборниками по-своему понятой народной воли меньше, чем через год после открытия памятника тому, кто "восславил свободу". И далеко не факт, что его наследник, Александр III - даром что миротворец, счел бы своевременным ставить уже готовый памятник на одной из центральных площадей древней столицы.
Но вышло так, как вышло. Достоевский, завершая свою пушкинскую речь - отнюдь не на ступенях монумента, как мы романтически думаем (попробуйте представить себе эту картину: выступление человека с больными легкими в пасмурный день, перед огромной толпой, в отсутствие звукоусиливающей аппаратуры!), а в Дворянском собрании словами: "Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем".
Сказать, что огромная бронзовая статуя на Тверской улице - воплощение этой тайны, было бы сильным преувеличением, мы всё-таки не верим в оживающие по ночам статуи. Но ее наиболее зримым воплощением - вполне можем.
Полная версия на портале ГодЛитературы.РФ.
