На первый взгляд, вопрос этот нелепый и не имеет под собой никакого основания. Но, во-первых, существует летописное сообщение, в котором якобы приравниваются Кучково и Москва, давно известна легенда XVII века о том, что Кучково древнее Москвы, и недаром в ученых кругах до сих пор бытует версия, что древнейшим наименованием Москвы было Кучково. Во-вторых, основание Москвы приписывается Юрию Долгорукому, а в ту эпоху многие города в пределах Северо-Восточной Руси получали названия, произведенные от имен основавших их князей. Таковы Ярославль, Дмитров, Юрьев-Польской. Так почему же Москва, а не еще один Юрьев либо единственное и неповторимое Кучково?
С самого первого упоминания будущая столица Московского княжества выступает под своим собственным именем, совершенно не связанным со строительной деятельностью князя. Само слово "Москва" имеет очень древние общеславянские корни. Каких только теорий не было создано на тему о происхождении названия города - это слово считали и восточно-балтским, и финно-угорским.
В научно-популярной литературе такие версии бытуют до сих пор, хотя еще в 1910-х годах филологи (главная заслуга здесь принадлежит A. И. Соболевскому) разгадали эту загадку. В славянских языках есть небольшая группа слов, кончавшихся первоначально на "ы": церкы, свекры, тыкы, моркы, которые с течением времени приобрели окончание их косвенных падежей - либо винительного (церковь, свекровь, морковь), либо родительного (тыква). При аналогичных преобразованиях появились многие названия рек и населенных пунктов Протва (из Первтв), Болва (из Блы), Непрядва (Непряды), Москва (из Москы). Этот корень хорошо известен в других славянских языках: словацкое слово mozga - лужа, польское Mozgawa - название реки. Есть и полное соответствие в чешском и словацком: moskva - сырой хлеб в зерне. В литовском языке, имеющем большое количество однокоренных слов с русским, находим глагол mazgoti со значением мыть, полоскать1. Итак, река Москва обрела свое название от окрестных топких и болотистых мест (учтем, что климат в первом тысячелетии н. э. был гораздо более влажным). Поселение же, несомненно, получило наименование от реки. Название его трансформировалось отнюдь не сразу: на протяжении XII-XV веков употреблялись две формы - Москы и Москва.
Древние корни названия поселения заставляют думать, что оно существовало задолго до Юрия Долгорукого. Однако первое упоминание Москвы в летописях, на наш взгляд, не дает основания полагать, что в это время Москва уже была городом и имела крепость. Доверчивость О. М. Рапова (см.: "Родина", 1997 № 8. ) к "Раскольничьей" летописи, несомненному плоду досужих вымыслов летописцев XVII-XVIII веков, сыграла с историком злую шутку. Рассказ Ипатьевской летописи о двухдневном пребывании новгород-северского князя Святослава Ольговича с сыном Олегом "в мале дружине" и рязанского княжича Владимира Святославича, вероятно тоже с дружиной2, даст основание лишь для вывода о том, что Москва как опорный пункт Юрия Долгорукого в это время представляла собой, по определению П. А. Раппопорта и Б. А. Тимощука, "феодальный замок-усадьбу"3.
Вряд ли это поселение с самого начала было результатом деятельности Юрия Долгорукого - археологический материал указывает на рубеж XI-XII веков.
Москве была уготована великая судьба, не в последнюю очередь по причине её "геополитического" положения. Во второй половине XII и в XIII веке весь регион Северо-Восточной Руси был поделен между крупнейшими княжествами - Ростово-Суздальским, Смоленским, Черниговским и Рязанским. А города, вошедшие затем в состав Московской земли (и Москва в их числе), прежде находились на удаленных окраинах этих княжеств: Москва и Звенигород - Владимиро-Суздальского, Можайск и Перемышль - Смоленского, Лопастна, Серпухов и Хотунь - Черниговского, Коломна - Рязанского, И каждый из них призван был стать опорным пограничным пунктом своего княжества. Стала им и Москва.
В 1156 году "князь великии Юрии Володимиричь заложи градъ Москву на устни же Неглинны, выше реки Аузы"4. Это известие находится в позднем Тверском летописном сборнике (списки его, оформленные в одном из киевских монастырей, принадлежат к 20-м годам XVII века), а посему его достоверность подверглась сомнениям (в последний раз в статье О. М. Рапова). Однако текст Тверского сборника восходит к другому памятнику, созданному в Ростове Великом. Летописец, работавший здесь в 1534 году, использовал какие-то древние записи местного происхождения (они встречаются и под другими годами, в частности 988 и 1196); к таким записям, как доказал В. А. Кучкин, скорее всего принадлежит и приведенное выше упоминание о строительной деятельности суздальского князя.
Итак, следует полагать, что именно в 1156 году феодальная усадьба Юрия Долгорукого превратилась в одноименный город-крепость. Наземные срубы с глинобитными печами, а иногда и с погребами глубиной 1,2-1,3 м уже в XII веке располагались на усадьбах, между которыми проложены были деревянные мостовые.
Уже во второй половине XII века город стал княжеским, центральным для своей ближайшей округи.
Берестяная грамота № 723 Фото: gramoty.ru
В 60-е годы XII века в источниках появляется другое название этого городского поселения - Кучково, Берестяная грамота № 723 (написана после 1166 года) некоего Душилы сообщает: "шьль ти есьмь Кучькъву"5. Казалось бы, тот факт, что житель Новгорода хорошо знал Кучково и собирался отправиться именно туда, а не в Москву, говорит в пользу версии о раннем наименовании Москвы Кучковом. Однако если предположить, что новгородец Душила либо движется к Москве, либо уже находится там, то можно думать и о существовании в XII веке двух различных поселений. На эту мысль наталкивает и устная традиция, зафиксированная "Повестью о начале Москвы" XVII века6. Легенда ясно и недвусмысленно разделяет "красные села" Кучки и поселение Юрия Долгорукого, причем делается это в полном соответствии с топонимикой XIV-XVII веков, Кучково поле - это местность у Лубянской площади и Сретенских ворот. В Типографской летописи в рассказе о встрече Владимирской иконы Божьей Матери (1395) говорится, что она произошла "на Кучкове поле близъ града Москвы", иногда с добавлением: "на самои на велице дорозе володимерской". Более поздние летописи подчеркивают удаленность Кучкова поля от Москвы: "далече за градом, на поли"7. Поле, в отличие от луга, - это принадлежность села. Поэтому Кучково XII века можно отождествить с Кучковым полем XIV столетия. О географическом разделении Кучкова и Москвы свидетельствует, на наш взгляд, и летописное сообщение 1175 года.
Владимирцы, недовольные грабежом, учиненным в их земле окружением внуков Юрия Долгорукого - Мстислава и Ярополка Ростиславичей, обратились за помощью к детям Долгорукого - Михалке и Всеволоду. Те 21 мая 1175 года выступили из Чернигова вместе с Владимиром, сыном черниговского князя Святослава Всеволодовича, некогда союзника Юрия Долгорукого. Хоть и не вполне благополучно (Михалка по дороге заболел), но союзники дошли "до Кучкова, рекше до Москвы"8, где соединились с малолетним Юрием Андреевичем, сыном убитого за год до этого Андрея Боголюбского.
Ключевым словом в выражении "Кучково, рекше до Москвы" безусловно является Кучково. Ипатьевская летопись, напротив, постоянно упоминает о Москве; Кучково же появляется лишь в рассказе о передвижении больного Михалки, которого "на носилице несяхуть". Княжеский кортеж, добравшийся до Кучкова, на будущей Владимирке был встречен владимирцами во главе с князем Юрием Андреевичем. Можно думать, что сын Боголюбского дожидался Юрьевичей на том месте, где позднее появилось "Кучково поле". Этим и объясняется единичное упоминание Кучкова в летописи.
К тому же за четверть века, прошедшую с 1147 года, укрепились позиции боярства, в частности сыновей Кучки - инициаторов и исполнителей убийства Андрея Боголюбского. Не случайно в Лаврентьевской летописи именно в 1170-е годы появилось указание на то, что Москва окружена селами. Так что интерес летописца к Кучкову мог быть вызван и политическими причинами, например реквизицией села Кучковичей после их святотатственного поступка.
В конце XII столетия жителей города называли "москъвляни", а не "кучковляне".
Московская военная знать сама решала, участвовать ли ей в походе сыновей Юрия Долгорукого против его внуков, и выбирала безопасность своего города в ущерб, может быть, общей цели похода. Однако в отличие от Владимира, Суздаля и Ростова отношения горожан Москвы с князьями еще не регулировались "рядом" -договором, "правдой", закрепляемой крестным целованием князя. В Москве не заметно еще расслоения в среде горожан, хотя в Суздале, например, горожане отчетливо противопоставляются боярам, в Ростове боярам, гридьбе и "пасынкам", во Владимире "людие" названы наряду с боярами, "велможами", купцами.
Осенью 1176 года войско Глеба Рязанского, союзника Метислава, совершило карательный поход на Москву: "приеха на Московв и пожже город весь и села"9. Из сообщения Лаврентьевской летописи следует, что город был окружен какими-то селами, находившимися, видимо, на пути рязанского князя, то есть на юго- востоке от города Юрия Долгорукого. Таким образом. уже в это время помимо легендарных "красных сел" Кучки существовали и другие вполне реальные села. Летописные сообщения начала XIII века в числе московских сел называют местности, расположенные в 100 км от города. В 1208 году Всеволод Большое Гнездо сжег Рязань, жителей которой владимирский князь перевел на поселение в свою землю. Всеволод Юрьевич, которого в XV-XVI веках иногда считали основоположником московского самодержавия, положил начало традиции, которой следовали его далекие потомки - князья всея Руси Иван III и Василий III и первый царь Российского царства Иван IV.
Демографическая проблема остро стояла не только для города Владимирской окраины в начале ХIII века, она оставалась столь же актуальной и двумя- тремя столетиями позднее. Может быть, недостаток собственного населения в лесной и болотистой глухомани на Москве-реке вынуждал прибегать к подобным методам заселения этого региона?
Сообщение Летописца Переславля Суздальского, составленного в 1215 году при князе Ярославе Всеволодовиче, о завершении борьбы между Всево- лодовичами подчеркивает права великого князя владимирского Юрия на Москву: "свои ему город". Видимо, к тому времени в Северо-Восточной Руси сформировалось представление о юридическом положении Москвы. Если в 1147 году Юрий Долгорукий приглашал Святослава Ольговича к себе, употребляя несколько неопределенное выражение - "ко мне… в Московъ", то спустя две трети столетия летописец соседнего города четко определял статус города по отношению к внуку Долгорукого и его тезке - Юрию Всеволодовичу: "свои ему город". Однако древность поселения и своеобразие развития Москвы не дали возможности присвоить ему имя князя - его владельца. Отныне у Москвы не оставалось шансов сделаться Юрьевом или Кучковом. Впереди обозначалась блестящая перспектива - сделаться столичным городом, "отчиной" великих князей всея Руси.
1. Соболевский А. И. Русско- скифские этюды//Известия Отделения русского языка и словесности АН. 1922. Т. 27. Л., 1924; Черных П. Я. Две заметки по истории русского языка. I. К вопросу о происхождении имени "Москва"// Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка. Т. IX. Вып. 5. М., Л., 1950. С. 395.2. Полное собрание русских летописей (далее - ПСРЛ). Т. ПI. СПб., 1908. Стлб. 340.3. Раппопорт П. А. Очерки по истории русского военного зодчества Х-XIII вв.//МИА. № 52. М., 1956. C. 38-58; Тимощук Б. А. Восточные славяне. От общины к городам. М., 1995. С. 60-65, 94-104.4. ПСРЛ. Т. XV. СПб., 1863. Стлб. 255.5. Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995. С. 300.6. Повести о начале Москвы. М., Л., 1964. С. 175-179.7. ПСРЛ. Т. 24. Пг., 1921. С. 165; T. 27. С. 261.8. ПСРЛ. Т. II. Стлб. 600.9. ПСРЛ. Т. I. Стлб. 382. В Летописце Переславля Суздальского несколько иначе: "…приеха на Москву и пожьже Москву всю и села" (ПСРЛ. Т. 41. C. 107).
