Таити Гоген представлял почти идеальным раем: островитяне живут в гармонии с природой, древние боги по-прежнему присутствуют в повседневной жизни, а европейская культура еще не успела разрушить привычный уклад. Вдохновившись такой картиной, в 1890-е годы он отправился во Французскую Полинезию, рассказывает «Вокруг света». До этого художник успел пожить в нескольких странах Латинской Америки и на Мартинике, но продолжал искать место, которое считал бы нетронутым современной цивилизацией.
Остров встретил его иначе. Колониальные порядки уже глубоко проникли в жизнь местного населения, а христианские миссионеры практически вытеснили прежние языческие культы. Этнограф Бенгт Даниельссон позднее заметил, что Гоген попросту опоздал на Таити — по меньшей мере на столетие.
Художнику пришлось собирать сведения о местных верованиях не столько из живого общения с таитянами, сколько из книг. Среди его источников были материалы моряка Эдмона де Бови и труды французского коммерсанта Жака Антуана Муренхута. Последние при этом содержали немало неточностей.
Языковой барьер тоже сыграл свою роль. Гоген так и не освоил таитянский настолько хорошо, чтобы подробно расспрашивать местных жителей о старых преданиях. Поэтому реальные обычаи постепенно смешивались в его сознании с прочитанными историями и европейскими представлениями об экзотике.
Так появился особый художественный Таити — не документальный, а придуманный самим Гогеном. Он соединял в одном пространстве людей, богов, демонов и символы христианства. Позднее художник сформулировал этот принцип довольно точно: он привозил с собой ту реальность, которую увидел не только глазами, но и «умом и сердцем».
Одним из таких произведений стала картина «Забава злого духа». В ней повседневная жизнь соседствует с миром сверхъестественного, а тема смерти буквально вторгается в пространство живых.
Женщины как центр мира живых
На переднем плане Гоген поместил двух таитянских женщин. Подобные образы занимают особое место в его полинезийском цикле. Художника привлекали их внешность, естественность и то, что он воспринимал как отсутствие условностей европейской культуры.
В собственной мифологии Гогена эти женщины становятся почти первобытными Ева́ми — обитательницами мира до грехопадения. Но идиллия здесь обманчива: рядом с человеческим пространством уже существует иной, потусторонний мир.
Именно поэтому персонажи на полотне выглядят необычно неподвижными.
Гоген вообще считал статичность одним из важнейших принципов живописи. Он советовал молодым художникам избегать резких поз и добиваться ощущения спокойствия и равновесия в каждой фигуре. В «Забаве злого духа» этот принцип работает особенно выразительно: люди словно замерли, тогда как тревога возникает не из движения, а из присутствия чего-то невидимого.
Там, где заканчивается человеческий мир
Задний план картины населен фигурами, которые выглядят значительно менее определенными, чем женщины. Их очертания расплываются, превращая пространство за людьми в своеобразную территорию духов.
Особенно важен здесь ствол дерева, который пересекает композицию по диагонали. У Гогена такой прием встречается неоднократно. Дерево становится не просто частью пейзажа, а линией раздела — условной границей между двумя реальностями.
Эту же функцию выполняет свет и тень. Потемневшее пространство словно наступает на территорию людей. Получается еще один рубеж, уже менее очевидный, но не менее важный: там, где заканчивается свет, начинается область, доступная духам.
В «Ноа ноа» — книге, которую Гоген написал о Таити и которая переводится как «благоухающий», — художник рассказывал о страхе островитян перед ночью. Считалось, что в темноте нечистая сила чувствует себя свободнее, а жилища злых духов окружены постоянной тенью.
Хина и спор о жизни и смерти
В центре этой символической системы находится Хина — персонаж полинезийской мифологии. В разных традициях ее связывали с Луной, женщинами, жизнью и смертью.
Сюжет, который Гоген использовал для своей картины, он почерпнул у Муренхута и позднее пересказал в «Ноа ноа». В этой истории Хина предлагает богу Земли Тефату вернуть умерших к жизни. Тот отказывается: если человек должен воскресать, то смерть перестанет быть частью естественного порядка.
Тогда Хина решает воскресить хотя бы Луну. И здесь возникает важное для картины противопоставление: растительность, человек и все земное смертны, тогда как лунный цикл продолжается.
Поэтому Хина в интерпретации Гогена оказывается существом, которое одновременно связано с двумя противоположными началами — жизнью и смертью.
Изображение статуи на картине, вероятно, не является копией увиденного Гогеном таитянского памятника. Скорее, художник сам представлял, как могла выглядеть подобная мифологическая фигура. Для его искусства это было характерно: историческая достоверность уступала место созданному им образу Полинезии.
Кто такой злой дух
Противоположной силой становится таинственное существо на заднем плане.
В «Ноа ноа» Гоген писал о крылатых демонах, которых связывал со смертью и умершими. По его описанию, эти существа могли появляться ночью и пугать девушек, являясь им во сне и нашептывая страшные слова.
На картине злой дух оказывается по другую сторону человеческого мира. Если Хина связывает жизнь и смерть, то этот персонаж представляет непосредственно потустороннюю угрозу.
Название произведения поэтому оказывается не случайной подписью, а ключом ко всей сцене: зритель видит не бытовой эпизод, а своеобразное столкновение человека с миром смерти.
Запретный плод и библейская история
Еще одна деталь усиливает эту тему — плоды, лежащие рядом с женщиной.
Гоген часто объединял полинезийские и христианские образы. Он считал, что за различными религиозными традициями можно обнаружить общие символы. Таитянские женщины на его полотнах поэтому нередко получают атрибут, напоминающий о библейской Еве.
В данном случае плоды можно прочитать как отсылку к запретному плоду из Книги Бытия. После грехопадения Адам и Ева лишились доступа к древу жизни, а вместе с ним — возможности обрести бессмертие.
На картине плоды появляются именно там, где человеческое пространство соприкасается с темным, потусторонним. Поэтому они могут восприниматься одновременно как соблазн и как предупреждение: обещание бессмертия оказывается связано с опасностью.