— Александр Михайлович, вы являетесь ученым секретарем археологической комиссии ученого совета Государственного Эрмитажа. Она простаивала, но скоро, как сказал Пиотровский, вновь начнет работать. Какие планы лично вы хотели бы воплотить в этом году?
— Конечно была текущая работа, которую невозможно было остановить: экспедиции без меня не перестали выезжать, поэтому все-таки коллеги помогли, сделали мою работу, которую я не успел сделать. Пока я планирую работу своих экспедиций, но комиссия еще не заседала, поэтому пока еще мы не можем всего сказать, решение принимается коллегиально, во главе с Михаилом Борисовичем [Пиотровским].
— Но вы рассчитываете в этом году куда-то отправиться?
— Я рассчитываю, но нужно еще обговорить многие вещи. Потому что уже время практически критическое для подготовки экспедиций, и нужно подумать. Хотелось бы, конечно, потому что на жизнь каждого археолога отведено определенное количество полевых сезонов, и потерять один из них — это всегда плохо. За всю жизнь я потерял пока один сезон — в ковид. И то все равно съездил, посмотрел на памятники. Поэтому пока работа планируется, но железно ответить «да» или «нет» можно будет, только когда комиссия посмотрит все возможности этого.
— Какое наиболее вероятное направление?
— Я всегда копаю в одном месте — в Мирмекии. Если это еще получится, мы, конечно, постараемся это сделать.
— Когда вы возобновите свои лекции, которые пользуются большой популярностью?
— Немного надо прийти в себя, нужно восстановить возможности организма. Я думаю, может быть, в июне я уже начну с какими-то лекциями выступать.
— Насколько научная работа зависит от взаимодействия с иностранными коллегами?
— Как и везде — чем больше взаимодействия, тем лучше для науки. То есть мы можем действовать самостоятельно, раскопки мы ведем самостоятельно. Денег я никаких от иностранных коллег сроду не получал ни в каком виде, хотя я много работал в Италии — около 10 лет. Всегда мы взаимодействовали хорошо, то есть по дружбе. Конечно, сложнее получать информацию, сложнее получать литературу.
То есть мир науки, где нет секретной части — какие-то военные разработки и так далее, то есть гуманитарные науки, чем теснее связаны, тем лучше, и случившееся со мной, конечно, очень плохо повлияло, теперь все будут бояться, многие не захотят сотрудничать и ничего хорошего в этом в глобальном отношении не будет. Но мы, конечно, можем заниматься русской наукой, которая имеет большие традиции. Мы справляемся и сами, но только не так ярко и потратим больше времени.
— Придется ли менять принципы и подходы к научной работе, учитывая, что ваше преследование со стороны Украины может продолжиться?
— Ничего менять не приходится. Наша научная методика от этого не изменится, наши выводы не станут более шаткими. Просто придется потрудиться, более сложно доставая литературу и получая информацию, потому что, к сожалению, античный мир был у нас только своей небольшой частью, и все равно мы не можем проводить изучение без информации, которая была добыта в Средиземноморье. Но кто-то из ученых готов сотрудничать и сейчас. Хотя, конечно, традиции изучения северо-причерноморской античности у нас большие. Тут мы можем и сами довольно бодро работать, поэтому я не думаю, что в науке как таковой что-то изменится и сыграет то, что наша наука откатится назад. Нет, конечно.
— Какую находку из сделанных вами вы считаете самой важной — в научном плане и для вас лично?
— Вы знаете, это не одно и то же. Экспедиция моя богата находками. Так вышло. Мы нашли три монетных клада, два из них — золотых. Мы нашли мраморную статую 1,1 м высотой. Мы нашли первое свинцовое письмо очень хорошей сохранности и еще много чего. Но интересно, что я равнодушен к золоту. Золото — оно красивое, очень хорошо сохраняется, но ты относишься к нему как к хорошей находке.
Однажды мы нашли огромный клык, сантиметров семь. Просверленный и зашлифованный до блеска. Кто-то, видимо, его носил на шее и очень любил. Это был клык гигантского волка. Видимо, какой-то охотник его убил и гордился этим страшно. И чувствовалось, как этот человек его любил. Думаю: не буду сдавать его в музей, просверленный клык, кому он нужен, — так он мне понравился. Но, конечно, это была секундная мысль. Естественно, я его описал и сдал в музей. Это был год примерно 2012-й. Я эту находку помню до сих пор. Она даже ездила в Эрмитаж из Керченского музея на небольшую выставку. Иногда ты чувствуешь этого древнего человека, его отношение к вещи, и это может быть иногда интереснее, чем находка, ценная в коммерческом каком-то отношении.
— Может быть, есть какой-то талисман, который вы храните?
— У меня нет никаких артефактов, потому что нехорошо хранить артефакты для археолога. Я сам ничего, естественно, с раскопок не забираю. Но у меня есть такой пузырек, а в нем — маленькая монеточка. Это мне подарили. Кажется, что там ничего и нет, она буквально миллиметра четыре, а толщиной — максимум миллиметр. На ней изображен муравей. Это монета Пантикапея — столицы Боспорского царства, но Мирмекий в переводе с греческого значит «муравейник». И многие считают, что эта монета выпускалась в честь Мирмекия, входящего в союз городов. Может, это и не так, но муравей — это символ нашей экспедиции. И я храню эту монету, иногда на нее посматриваю. Это мне подарили на мое 50-летие мои друзья. Еще раз подчеркну — это не из моих раскопок, не из музея, она подарена мне моими друзьями. Но для меня это символ моего города, который я изучаю, он всегда здесь находится.
— Есть ли у вас какая-то научная мечта или творческая?
— У меня есть несколько научных мечт. Одни трудно осуществимы в данный период времени. Например, я всегда мечтал, чтобы появились русские школы в Афинах и в Риме, как они есть у половины государств мира, например у Финляндии, а российской нет. Это русские научные школы — как есть в Египте, сейчас у нас два научных центра. Как есть Русский археологический институт в Константинополе. Это не учебные заведения, это такие научные центры. Но это сейчас невозможно. А вот археологический факультет, я считаю, возможно.
Моя самая большая мечта в России — чтобы у нас появился археологический факультет. Не кафедра, а факультет. Я действовал в этом отношении и до случившихся со мной событий и буду действовать и сейчас. Здесь есть некоторое продвижение, и надеюсь, это возможно. Потому что археологов не хватает. Наша страна гигантски богата археологическим материалом. Просторы наши велики, и нам нужно больше специалистов.
— А почему, по вашему мнению, нужно заниматься археологией? Как бы вы заразили этим молодых людей, которые еще решают, куда им пойти учиться?
— Археология — это романтично, это для молодых людей важно. А еще это особый взгляд на человека. Человек очень сложен, им очень сложно заниматься целиком. Поэтому это взгляд на человека через вещи. А у вещей есть одно качество. Вот в фильме нашем про Шерлока Холмса, по-моему, в книге нет этой фразы, а в фильме он точно ее говорит, что «вещи говорят о человеке больше, чем человек о вещах». Вещь не врет, она правду всегда говорит. Только надо знать, как добыть у нее эту информацию, как ее «допросить». И такой подход очень интересен. Ты научишься спрашивать вещи — они будут тебе отвечать. Это не каждому дано, и это дает археология.
— Хотелось бы услышать ваше мнение о еще одной недавней громкой истории, связанной с крымской археологией. Как вы считаете, решение суда Амстердама о передаче Украине золота из музеев Крыма — это трагедия для археологии?
— Золото, которое попало туда, — оно довольно заурядное, а вот некоторые вещи, например шкатулки китайского лака деревянные, которым 2,5 тыс. лет, или скульптура змееногой богини из Керченского музея — это вещи редчайшие. Главное — это очень плохой прецедент. В какой-то момент все-таки страны договорились, что вещи, где они найдены, там они и лежат. При том, что даже могло несколько раз смениться государственное устройство. А это плохой прецедент, который все ломает, как и мой «кейс». Даст бог, чтобы дальше такого не было. История с крымским золотом — это не трагедия: вещи целы, и они, наверное, выживут, но когда вещи становятся вопросом политическим и не попадают в итоге в те музеи, которые их дали на выставку, это очень плохо. Такого стоило бы избежать.
