— В чем принципиальное отличие лечебных противоопухолевых вакцин от привычных нам профилактических прививок и почему вокруг этих препаратов так много споров?
— Терминологическая путаница возникает из-за того, что мы привыкли думать, что вакцина — это то, что вводится профилактически, чтобы болезнь не развилась. Всем известны вакцины от коклюша, от гриппа. Пока таких вакцин против рака не придумали. Но придумали вакцины, которые могут профилактировать инфекцию, которая дальше может привести к раку. Самый яркий пример — вакцинация от вируса папилломы человека (ВПЧ). Если не будет вируса, то и рака шейки матки не будет, потому что подавляющее большинство таких раков связано именно с ним. Второй пример — вакцина от гепатита В. Прививая от него, мы снижаем вероятность развития рака печени.
— В начале 2026 года Минздрав России зарегистрировал сразу четыре отечественные противоопухолевые вакцины. Среди зарегистрированных препаратов — персонализированные мРНК-вакцины, «Онкопепт» и клеточная терапия CAR-T. Все они уже включены в программу госгарантий на 2026 год. Это прорыв?
— Дело в том, что, когда мы говорим о противоопухолевых вакцинах, речь идет о совершенно другом типе вакцин. Чтобы их создать, мы берем биоматериал опухоли конкретного человека и на его основе производим индивидуализированный препарат. Он помогает иммунным клеткам пациента бороться с уже существующей опухолью.
Это очень сложная и дорогостоящая технология. Но она известна давно — уже порядка сорока лет. Да, она постоянно совершенствуется, но на сегодняшний день все еще остается малоизученной. Главная проблема в том, что больших, убедительных данных об эффективности и безопасности такого подхода пока нет.
При этом подобные разработки ведутся по всему миру постоянно. Каждый день выходит новость о том, что очередную вакцину начинают тестировать на пациентах. Это регулярный, довольно рутинный процесс. Российский инфоповод, по сути, ничем не отличается от мировой практики. У нас тоже появился новый препарат, и мы начинаем его тестировать на людях. Пока это не доказанная клиническая практика, а только начало изучения. Именно поэтому уверенного ответа на вопрос «работает или нет» у нас пока нет.
— Если каждый препарат делается индивидуально под конкретного пациента, как вообще можно оценить его эффективность?
— На самом деле никакой проблемы с измерением эффективности препарата, даже с учетом его индивидуализации, нет. Я человек, который занимается планированием научных исследований в медицине, могу ответственно заявить, что спланировать такие исследования вполне реально. Схема такова: мы берем определенную категорию пациентов, которым потенциально можно назначить эту вакцину, и сравниваем эффективность индивидуализированного подхода со стандартным лечением. Идеальный вариант — провести рандомизированное контролируемое исследование. Это золотой стандарт в медицине.
— Как оно устроено?
— Одной группе пациентов мы проводим стандартную терапию, которая существует на текущий момент. Второй группе — индивидуализированную вакцину. А затем просто сравниваем результаты между двумя группами. Если вакцины действительно помогают, то во второй группе мы увидим большую продолжительность жизни, лучшее качество жизни, уменьшение размера опухоли. У тех же, кто получал стандартную терапию, эти показатели будут хуже. Другое дело, что мы ждем, когда эти исследования будут проведены на широкой выборке. Если их не провести, то с научной точки зрения это будет плохо — мы просто не сможем понять, насколько эффективна технология. Но провести их можно, и такая практика в мире существует.
— Почему нельзя просто взять и привить здорового человека, чтобы рак не развился?
— Потому что опухолевые клетки — это не чужеродные агенты вроде вируса. Это наши собственные клетки организма, которые просто сломались, дали сбой. Они все равно остаются в достаточной степени похожи на нормальные клетки. И если мы попытаемся создать вакцину, которая натренирует иммунную систему атаковать эти клетки, возникает огромный риск, что иммунитет начнет атаковать и здоровые ткани своего же организма. То есть мы вылечим от одной беды, но получим страшную аутоиммунную болезнь. Поэтому вакцинировать здорового человека, чтобы у него не появилась опухоль, с текущими технологиями невозможно. Ученые-биологи бьются над этим вопросом уже много лет, и ответа пока нет. Когда у нас есть чужеродный вирус, он сильно отличается от наших клеток, и создать против него иммунитет легко. А когда речь идет о своих собственных, пусть и поломанных, клетках — задача становится колоссально сложной. В будущем, возможно, мы что-то придумаем, но сегодня — это утопия.
— Академик Геннадий Онищенко недавно заявил, что четвертая стадия онкологии по-прежнему остается приговором, несмотря на появление новых вакцин и методов лечения. Вы с ним согласны?
— Я бы не бросалась такими громкими словами, как «приговор» или «не приговор». Тем более что вакцины, о которых мы говорим, пока не сильно влияют на общий ландшафт противоопухолевого лечения. Давайте дождемся результатов исследований, посмотрим, чем они реально помогут. Но радикальных перемен сегодня они не приносят. Поэтому я отвечу безотносительно вакцин.
Во-первых, все заболевания очень разные. Мы не можем вылечить 100% пациентов, это правда. Но даже на четвертой стадии есть методы, которые позволяют продлить жизнь человеку — и продлить на достаточно длительный срок, причем в хорошем качестве, чтобы он жил свою обычную жизнь с минимумом посещений врачей. Во-вторых, опухоли бывают очень разными: есть более агрессивные, есть менее агрессивные.
Четвертая стадия — это в большинстве случаев ситуация, где мы не можем вылечить опухоль полностью, но мы можем продлить жизнь. У меня есть пациенты, которые живут с четвертой стадией годами, а то и десятилетиями. Многое зависит от биологии самой опухоли. Поэтому я против того, чтобы называть четвертую стадию приговором. Это сложная, но не безнадежная ситуация.
— Что конкретно меняется для пациента с метастазами сегодня? Какие методы лечения реально работают?
— За последние пятнадцать лет в онкологии произошел настоящий бум новых методов лечения. Пациентам с метастазами сегодня доступны вещи, о которых раньше не могли и мечтать. Первое — это таргетная терапия. От английского target — «мишень». Мы находим на опухолевой клетке специфическую мишень, например определенный рецептор, и специально разработанная молекула блокирует этот рецептор, мешая опухоли расти. Таких препаратов уже сотни. Они есть в России и доступны по своей стоимости. Таргетная терапия может использоваться как самостоятельно, так и в комбинации с химиотерапией. Именно эти препараты сейчас помогают пациентам с метастазами продлевать жизнь в хорошем качестве, а в некоторых случаях — даже добиваться полного излечения. Второе, это иммунотерапия. Этот метод стимулирует собственный противоопухолевый иммунитет. Выглядит как обычная капельница: мы вводим препарат внутривенно, и он заставляет иммунную систему пациента бороться с опухолью.
— Вы сказали, что пациенты с метастазами живут годами и даже десятилетиями. Но значит ли это, что для всех болезнь перестала быть смертельной? Или все же есть те, кому сегодняшняя медицина помочь не может?
—- Важно понимать, что ни таргетная терапия, ни иммунотерапия не работают у 100% пациентов. Все очень индивидуально, потому что опухоли бывают разными. Даже в одном и том же органе, например, в молочной железе, существует множество подтипов заболевания с абсолютно разным прогнозом и течением. Вакцины — это, возможно, еще один инструмент для контроля болезни, особенно в комбинации с другими методами. Но именно вакцины сегодня кардинально не меняют ситуацию. Это касается не только России, но и всего мира. А таргетная терапия и иммунотерапия — это то, что реально помогает пациентам уже сейчас. Именно они дают надежду там, где еще пятнадцать лет назад ее практически не было.
— По данным Росздравнадзора, в 2026 году на складах медицинских организаций «зависли» 158 тысяч упаковок противоопухолевых лекарств, из них более 12 тысяч — с истекшим сроком годности. Препараты закуплены на миллиарды рублей, но пациенты их не получают. Это единичный сбой или системная проблема? Почему так происходит?
— Я буду комментировать, опираясь только на свои компетенции, потому что я не работаю в Минздраве и не являюсь организатором здравоохранения. То, что происходит, больше похоже на системную проблему, а не на единичный сбой. Обычно она возникает на стыке нескольких факторов: это плохое прогнозирование реальной потребности в препаратах; это отсутствие синхронизации между закупкой и реальным назначением; это задержки с диагностикой, которая должна быть выполнена до начала лечения. Плюс региональные перекосы, бюрократия и так далее.
— Вы как практикующий врач сталкивались с тем, что нужный пациенту препарат формально есть в федеральном перечне или региональной льготе, а получить его невозможно?
— Да, такие ситуации, к сожалению, не редкость. Сам факт того, что препарат есть в федеральном перечне или региональной льготе, вовсе не означает, что конкретный пациент получит его быстро и без борьбы. Между состоянием «препарат положен» и тем, что пациент реально начал лечение, стоит множество промежуточных звеньев. Это маршрутизация пациента, онкологический консилиум (он же врачебная комиссия), подтверждение показаний, иногда молекулярно-генетическое тестирование, закупка, логистика, региональный бюджет. Для пациента это выглядит абсурдно, но, к сожалению, система устроена именно так. У меня много онлайн-консультаций для пациентов из регионов, и я очень часто занимаюсь именно такими вопросами. Бывает, что мы с пациентами обсуждаем радикальные варианты. Например, что лучше будет поменять место регистрации или переприкрепиться к другой поликлинике в другом городе. Иногда это необходимо, потому что в одном регионе препарат есть, а в другом — того, что нужно, нет. Поэтому приходится даже прибегать к таким действиям.
— Эксперты фонда «Не напрасно» говорят, что проблема не только в закупках, но и в назначении: врачи часто не выписывают дорогие препараты, потому что боятся отказа страховой или не знают новых протоколов. Вы с этим сталкивались?
— Такая проблема действительно существует. Врачи могут не назначать дорогие препараты по разным причинам. Но я бы не стала сводить все к тому, что «врачи плохие» или «врачи боятся» — это было бы слишком примитивно. Проблема, как обычно, комплексная. Во-первых, может срабатывать клиническая инерционность. Врач может просто не знать, что этот препарат можно и нужно назначать. Он не прочитал свежие клинические рекомендации, не был на конференции. Нехватка знаний — и врач не назначает, потому что не знает. Это одна сторона. Во-вторых, есть и другая.
Врач может заранее отказываться от назначения, потому что ожидает отказа со стороны страховой или долгого и изнурительного согласования. Если доступ к препаратам непрозрачный, а бюрократическая процедура слишком тяжелая, врачи начинают подстраиваться под эту реальность. Это не оправдание, но объяснение.
Поэтому нам нужны не просто новые препараты. Нужно нормальное обновление протоколов, обучение врачей и, самое главное, понятный и быстрый маршрут получения терапии для пациента.
— Вы видели, как блогер Лерчек (настоящее имя Валерия Чекалина — прим. ВФокусе Mail) и другие инфлюенсеры публично рассказывают о своей болезни? Как вы к этому относитесь — это просвещение или шоу?
— Я считаю, что не вправе комментировать истории публичных людей. Каждый пациент проживает период болезни так, как ему комфортно, и реализует свои жизненные задачи так, как считает нужным. Вот, наверное, все, что я могу сказать на эту тему.
— Должна ли болезнь быть реалистичнее представлена в массовой культуре — в кино, сериалах, литературе?
— Что касается масс-культуры в целом, то да, болезнь, безусловно, должна быть представлена реалистичнее. Слишком часто в кино и сериалах онкология показывается либо как мгновенный приговор, либо как драматичное, но неправдоподобное преодоление. Это создает у зрителей ложные ожидания и страхи. Реалистичные, честные истории могли бы помочь людям лучше понимать, что такое рак на самом деле, и меньше бояться диагноза. Но при этом важно, чтобы такие истории рассказывали бережно, без шоу и эксплуатации чужой боли.
— Имеет ли смысл сдавать генетический тест, чтобы понять, что ты носитель гена наследственных мутаций, повышающих риск рака (гены BRCA, MUTYH)? Или это бесполезная трата денег?
— Не всем подряд, но во многих случаях это имеет смысл. Порядка 5−10% всех опухолей связаны с унаследованными мутациями. Такой тест полезен не из любопытства, а если результат может что-то изменить. Например, то, как человек наблюдается у врача. Возможно, ему нужно начинать скрининговые обследования раньше, чем в среднем по популяции. Некоторые заболевания нужно и можно профилактировать. Выбор лечения тоже может зависеть от результатов теста. Плюс, когда мы находим мутацию у пациента, возникает вопрос о необходимости тестирования его родственников — это полезная информация для всей семьи.
— А куда тогда обращаться за проведением такого теста?
— Важно понимать, что лучший вход в эту тему — не случайная коммерческая панель широкого профиля, где вам и предков посмотрят, и ген путешественника найдут. Такие тесты не равноценны полноценной диагностике наследственных опухолевых синдромов. Это, скорее, маркетинг, чем реальная помощь. Правильный путь начинается с консультации. Вам нужен либо врач-онколог, который специализируется именно на наследственных формах рака, либо медицинский генетик. Сначала специалист проведет оценку семейного анамнеза: выяснит, кто в семье чем болел, в каком возрасте. И только на основании этого анализа принимается решение, какой конкретно тест нужен. После того как тест сделан, необходима повторная консультация с результатами. Врач объяснит, что означают найденные мутации, какие риски они несут и что с этим делать дальше — нужно ли более частое обследование, профилактика, как это может повлиять на выбор лечения. Это целая отдельная медицинская область, и относиться к ней нужно серьезно, а не как к развлечению.
— Какую роль в лечении рака играет настрой? Были ли у вас случаи, когда даже безнадежные пациенты выздоравливали, потому что очень хотели жить?
— Настрой сам по себе опухоль, конечно, не лечит. Убедительных научных данных о том, что позитивное мышление увеличивает выживаемость или улучшает результаты лечения, нет. Более того, есть исследования, которые показали, что значимой взаимосвязи здесь не существует. Все хотят выздороветь, но это не гарантирует результата. При этом психологическое состояние все равно очень важно. Оно напрямую влияет на качество жизни пациента. Всем не очень хорошо в ситуации онкологического заболевания, но эту ситуацию можно проживать с разными потерями и в разном состоянии. Настрой влияет на приверженность лечению — на то, насколько человек готов соблюдать рекомендации врача, выдерживать терапию, вовремя приходить на процедуры, сообщать о симптомах. Он влияет на коммуникацию с врачом, на контроль симптомов, на сон, на способность принимать решения. Поэтому неожиданно хорошие исходы я бы объясняла не силой мысли и не магическим мышлением, а, во-первых, простым совпадением, а во-вторых, очень благоприятной биологией самой опухоли и хорошим ответом на лечение. Надежда нужна. А магическое мышление — скорее нет, если только оно не поддерживает человека психологически. В принципе, это допустимо, но полагаться на него как на метод лечения не стоит.
