— Борис Николаевич, как вы пришли в авиацию?
— У нас, можно сказать, династия. Мой отец [Великую Отечественную] войну прошел, занимался аэрофотосъемкой в 15-й воздушной армии, за что имеет боевые награды. А потом много лет работал в Мячковском объединенном авиаотряде.
Естественно, после окончания школы единственным местом, которое соответствовало моему желанию, был Московский топографический политехникум (там готовили штурманов-аэрофотосъемщиков — прим. ТАСС). Я с отличием его закончил, и, так как [красный] диплом давал возможность свободно выбирать место [работы], меня направили в Мячковский объединенный авиаотряд. Так я и пришел в авиацию.
— Расскажите про Мячковский объединенный авиаотряд подробнее.
— Это была уникальная организация, в которой было четыре летных отряда, один из которых — 229-й, в котором я работал, занимался всеми видами воздушных съемок. В Союзе нас знали все: от Бреста до Камчатки и от Кушки до Земли Франца-Иосифа. Выполняли полеты в высоких широтах Арктики и Антарктиде, за рубежом, совместно с Институтом космических исследований занимались подготовкой космонавтов-исследователей и подспутниковой съемкой по программе «Интеркосмос». Молодым пилотам после окончания училища считалось за честь попасть в наш летный отряд!
Когда я пришел в отряд как молодой специалист, то начал летать штурманом на аэрофотосъемке и выполнять транспортные полеты. В общей сложности в Мячковском объединенном авиаотряде я прослужил почти 24 года, а потом 17 лет работал в авиакомпании «Атран» уже на ИЛ-76 и Ан-12. За 40 лет налетал 22 тыс. часов.
— А работали ли вы с радиацией до того, как случилась Чернобыльская трагедия?
— В 69 году, осенью, меня включили в состав экипажа для полетов на Новую Землю, где испытывали ядерное оружие. Наша задача состояла в том, чтобы после взрыва сопровождать облако с сечением его. Работа эта, конечно, очень интересная [но сложная]. [Военные] старались производить взрыв в тот период, когда ветра дуют в сторону океана, но, к сожалению, случалось так, что на высотах ветер поворачивал. И весь этот выброс двигался в сторону Советского Союза. Вот наша задача как раз и была в том, чтобы наблюдать, сопровождать, делать измерения. Поэтому, когда случилась Чернобыльская катастрофа, новшества для нас никакого не было. Мы уже были к таким видам работ в отряде приучены.
— Поговорим о дне трагедии. Вы помните 26 апреля 1986 года? Знали ли вы, что тогда произошло в Чернобыле?
Когда случилась авария (это была суббота), я был дома. Но в понедельник командир нас проинформировал, что экипаж Ан-30 № 30001: командир корабля Сокол, второй пилот Трофимов, штурман Воробьев, бортмеханик Каталкин, радист (его имени я не помню), — прошли над Чернобыльским блоком, а после этого еще несколько часов работали в зоне аварии.
Дальше экипаж сел в Жулянах (небольшой аэропорт на окраине Киева, ближайший к Чернобыльской АЭС — прим. ТАСС). Ему даже заруливать запретили — сказали, чтобы ждали на рулежке, пока привезут дезактиватор (специализированное моющее средство (гель или порошок) для удаления радиоактивных загрязнений — прим. ТАСС) из Днепропетровска.
— Понимали ли члены первого экипажа, что случилось в Чернобыле?
— Первый экипаж, конечно, ничего не подозревал и не знал, что случилось. В день трагедии они были в обычном полете: отработали в зоне Ленинградской АЭС, дальше перелетели в Вильнюс на Ингалинскую атомную станцию и остались ночевать в Вильнюсе.
Ночью получили телеграмму, что надо срочно вылететь на Чернобыль. Они и вылетели на Чернобыль. Схема работы такая, что до станции летишь на обычном эшелоне [высоты] — для самолета Ан-30 это порядка 5,4−6 тыс. м, а дальше, перед участком работ (АЭС), снижаешься до 200 м. И вот экипаж, ничего не зная, прошел над разрушенным блоком на высоте 200 м. Последствия этого полета, конечно, сказались.
— Был ли самолет как-то защищен от радиации?
— Никак. Это был обычный типовой самолет АН-30. Ничего там для экипажа не было, абсолютно никакой защиты. Была также включена система кондиционирования — радиоактивный воздух попадал прямо в кабину. Если б, конечно, знать, что там случилось, можно было бы и систему кондиционирования не включать, и над блоком не лететь… Ну, работа у нас такая была — мы делали то, что нам надо было делать.
— Что рассказали члены первого экипажа после возвращения?
Первое, что они сделали, — доложили о ситуации командованию. Рассказали, что на их самолете больше нельзя работать… Когда он прошел над реактором, то был полностью засвечен: такой уровень радиации он схватил, что аппаратура по измерению радиационного фона перестала реагировать. Самолет сам стал радиоактивным.
После этого в Одессе оборудовали другой самолет: АН-30 № 30055. Он продолжил работы в зоне Чернобыльской АЭС по заданию правительства СССР — делал карту радиационной обстановки в районе станции и на европейской территории СССР.
— Помните ли вы свой первый полет в зону Чернобыльской катастрофы. Вам было страшно?
Слово «страшно» для нас немножко диковато. Мы летчики — что не случается, что не бывает.
Подготовка [к полету] была обычная. У меня тогда уже много лет был достаточный инструкторский допуск, я был штурманом отряда и сам подготавливал другие экипажи.
Прилетели в Жуляны, получили задание. Поговорили с заказчиками, они показали, где работать. Летали в 30-километровой зоне, подходили [на самолете] к блоку (его видно было в стороне), высота полета 200 м. И параллельными маршрутами всю 30-километровую площадь мониторили постоянно.
— Расскажите про ваш обычный рабочий день в Чернобыле.
— Мы летали на Ан-30 где-то по пять с половиной часов. Это был рабочий день, как и у всех, согласно нашему кодексу. Иногда для возврата на базу нам добавляли время, если не хватало рабочего. Садились в Жулянах и согласовывали время нового вылета: сначала с заказчиком, дальше — с военными в Чернобыле. Военная авиация занималась сбросами в реактор свинца, песка, цемента — всего, чем засыпали реактор. И чтобы не мешать вертолетам, мы все согласовывали. Вообще типовой день зависел от того, во сколько вы сели: у вас после предыдущего полета должен быть нормальный отдых. Мы шли в гостиницу, кто желал — ехал в город, кто-то — читал книги, все свободно. Но обязательно с докладом командиру корабля, чтобы все знали, кто где находится. Так мы вели радиационную разведку в зоне Чернобыльской АЭС и европейской территории СССР до 1990 года — составляли карту радиационной обстановки местности и еженедельно предоставляли ее в правительственную комиссию.
— 30-километровая зона считается зоной максимальной радиации. Вам и вашим сослуживцам предоставляли защитное снаряжение?
— С защитными средствами возникла проблема, которую сейчас уже можно рассказать. Когда в отряде у нас узнали о случившемся, о том, что экипаж прошел над реактором и что там очень большой радиационный фон, командование мне поручило достать для экипажей дозиметры (приборы для измерения дозы радиации, полученной человеком за определенное время — прим. ТАСС). У нас, естественно, в отряде на случай войны было специальное укрытие, в котором хранились вещи, необходимые в случае военных действий. Ну, вскрыли склад, посмотрели — там лежат дозиметры с частотой деления два рентгена. То есть они ни в коей мере не подходили для учета — надо в центре атомного взрыва находиться, чтобы этот дозиметр что-то показал.
Были и дозиметры ручные, которыми можно было измерять [радиационный] фон. Только у их батарей у всех кончился срок действия. Тогда я позвонил в гражданскую оборону Раменского и объяснил ситуацию. Мне сказали: «У нас у самих нет». Уже впоследствии пытались найти дозиметры по всему Советскому Союзу. Кончилось дело тем, что нашли где-то или закупили японские дозиметры в форме таблетки. Вот такая история была с дозиметрами.
А чтобы одежда какая-то… Ну, месяца через три договорились до того, чтобы экипажам выдавали ХБ (хлопчатобумажные костюмы — прим. ТАСС), которое после полетов можно было менять — то, что ты носил, списывали, и на следующий вылет можно было получить другое ХБ.
— То есть до этого вы просто надевали ту же одежду, в которой уже летали в радиоактивной зоне?
— Совершенно верно. Хотя, как я знаю, люди из правительственных комиссий, приезжавших в Киев, потом списывали все, что брали с собой из Москвы. Вплоть до кожаных пальто.
— А самолеты стали более защищенными?Ведьпри первом вылете экипаж дышал радиоактивным воздухом, поступающим из системы кондиционирования…
— Естественно. Во-первых, уже над самим реактором у нас никто не летал, потому что закрыли эту зону. На самолете отбор воздуха уже не включали близко к реактору, уже забора воздуха такого не было. Наш самолет 30055-й потом отработал нормально, и никаких проблем в зоне у нас не было.
— А что насчет людей? Велись ли какие-то официальные записи о том, какую дозу облучения получали члены экипажа?
— Меня часто спрашивают, когда я прохожу какие-то комиссии: «А какую дозу вы получили?» К великому сожалению, у нас ничего не было, чтобы можно было сказать, какую ты дозу получил… Никакой аппаратуры, ничего для регистрации не было: ни на испытаниях ядерного оружия, ни здесь, в Чернобыле.
— А как работа Мячковского отряда отразилась на процессе ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС?
— Очень положительно. Создание сложнейшей карты радиационной обстановки повлияло на общую ситуацию. По крайней мере, специалисты могли официально говорить, где на самом деле зараженные районы и что людей надо оттуда отселять и где нормальная ситуация. Поэтому самые лучшие благодарности были отряду.
Правительство СССР высоко оценило работу первого экипажа — командир Сокол был награжден орденом Ленина, а члены экипажа — другими орденами.
Единственное, как на нас это все отразилось… Я вам могу сказать, что те льготы, которые тогда, при аварии, обещали участникам ликвидации, с годами стали забываться. Если раньше у меня было удостоверение участника ликвидации аварии в Чернобыле 1986 года и было написано «Действительно на всей территории Советского Союза», и я мог ездить на любом виде транспорта, естественно, кроме такси, самолетов и железной дороги… Мог приехать в тот же Ленинград и в метро совершенно спокойно по удостоверению пройти. Сейчас в Москве я могу ездить, а вот в Санкт-Петербурге я должен за все платить. То же самое с музеями, с поликлиниками — если раньше писали, что ликвидаторы аварии обслуживаются вне очереди, то сейчас на общих правилах. Даже в Москве только через две недели вы можете попасть к врачу. А ведь прошло 40 лет, мы уже немолодые все…
— Понимали ли вы тогда, что ваша работа в зоне Чернобыля может сказаться на здоровье?
— Естественно. Передо мной однажды экипаж, когда я еще работал на испытаниях ядерного оружия, после взрыва схватил достаточную дозу радиации. И людям пришлось какое-то время находиться на обследовании в поселке Амдерма (Ненецкий АО).
А лет пять назад уже у меня нашли онкологию. Что сказалось? Радиация? Полеты? Мы сейчас не знаем и не можем сказать.
— А как сложилась судьба первого экипажа, который пролетел над реактором?
Судьба первого экипажа сложилась трагически, учитывая то, что место штурмана в Ан-30 находится в носу, в застекленной кабине. Валера Воробьев умер через два года, остальные ребята по состоянию здоровья списались практически сразу. Насколько я знаю, на данный момент никого в живых не осталось.
Мы [Мячковцы-ликвидаторы] периодически встречаемся 26 апреля, вспоминаем всех… К сожалению, столько лет прошло, встречается коллег все меньше и меньше… И в основном все коллеги уходят по онкологии.
— Завершающий вопрос. Сейчас, понимая все последствия, вы бы все равно приняли участие в ликвидации 1986 года?
— Вы знаете, это можно сравнить сейчас с офицерами на СВО. Вот ребята пошли туда. И вы представляете, пошли добровольно. И сейчас вдруг им скажи: «А ты б пошел, если б знал, что тебя ждет?» Я думаю, что они сказали бы: конечно, Родину надо защищать.
