В России долгие века считалось обязательным знать хотя бы французский и немецкий — без этого просто невозможно было представить себе хоть сколько-то образованного человека. Но для некоторых литераторов этого оказалось мало: они выходили далеко за рамки обязательного светского минимума и превращали изучение языков в творческое приключение и, как принято сейчас говорить, личную фишку. Их полиглотство становилось не только бытовым навыком, но и ключом к новой поэтике, дипломатии, социальным и культурным открытиям. Кто из писателей поражает воображение своими лингвистическими познаниями?
Михаил Ломоносов: крестьянин, который заговорил на языке мира
Выходец из простой семьи, к 14 годам он только научился читать, на минуточку. Но в зрелости за его плечами было больше десятка языков. В Славяно-греко-латинской академии Ломоносов освоил латынь, греческий и иврит, затем в Петербурге добавил немецкий.
Учеба за границей сделала его настоящим германофилом по уровню владения, а параллельно он брался за французский, итальянский, английский. Остальные — польский, венгерский, финский, монгольский, исландский, норвежский — он постигал самостоятельно, словно играя в интеллектуальные головоломки (срабатывает известное полиглотам правило, что чем больше языков знаешь, тем проще изучать следующий). Благодаря этому Ломоносов переводил научные трактаты, писал собственные сочинения на латыни и создавал поэтические переложения Горация и Вергилия.
Александр Грибоедов: дипломат со страстью к античности
С раннего детства его окружали иностранные гувернеры, а в университет он поступил в 11 лет, уже зная французский, немецкий, английский, итальянский, греческий и латынь. Позже, начав службу в Коллегии иностранных дел, он добавил восточные языки: персидский, турецкий, арабский.
Современники вспоминали, как он обменивался уроками с коллегами: Грибоедов учил друга персидскому, а тот его — турецкому. Чтение Гомера, Фукидида и Вергилия в оригинале для него было наслаждением, а о Шекспире он писал: «Совестно читать в переводе» (всем бы хорошо это понять и прислушаться к совету гениального соотечественника). Для Грибоедова язык был не просто инструментом дипломата, а страстью, в которой сливались искусство и политика.
Александр Пушкин: французская школа и английская свобода
Языков в сравнении с предыдущими примерами не так чтобы очень много: французский (с детства), английский, итальянский, немного немецкого и латыни. В лицее Пушкин писал письма и эпиграммы по-французски, читал классиков и просветителей в подлиннике и с ранних лет жил в двуязычии — и те же русско-французские переключения, например, в полный рост можно видеть в его «Евгении Онегине».
Английский он осваивал ради Байрона и Шекспира, впитывая тон и динамику строфы. Итальянская линия — от Тассо до Данте — добавляла пластике строк широту и быстроту затейливой и страстной мелодии. В результате русский стих Пушкина научился быть легким без потери смысла — именно это «воспитание интонации» пришло из его языковой гимнастики.
Лев Толстой: языки как вызов и игра с самим собой
Будущего автора «Войны и мира» с детства учили французскому и немецкому, а готовясь к университету, он освоил татарский. В зрелые годы Толстой словно испытывал себя: садился за греческий или болгарский и через несколько месяцев уже читал в подлиннике Илиаду.
Он свободно говорил по-английски и по-турецки, переводил с польского, сербского, чешского, итальянского. Софья Андреевна вспоминала, как муж с восторгом пересказывал ей Гомера — и как радовался каждому новому узнанному греческому слову, особенно сложному. Для Толстого язык был азартом, интеллектуальной охотой и способом почувствовать дыхание мировой культуры.
Николай Чернышевский: семинарист-энциклопедист
Сын священника, он начал с греческого и латинского, которые преподавал ему отец. Уже в юности читал Цицерона без словаря, а позже в семинарии освоил французский и немецкий. Друзья удивлялись его «ненасытности»: латинский, греческий, идиш, польский, английский, а позднее — даже персидский, который он постигал в бытовых беседах с торговцем фруктами. В итоге Чернышевский владел 16 языками. Это не было, кстати сказать, праздным любопытством: через язык он искал системное знание мира и расширял горизонты для своей публицистики.
Константин Бальмонт: языки как поэтическая стихия
Марина Цветаева шутливо говорила, что у Бальмонта был «семнадцатый, собственный язык — бальмонтовский». Он действительно знал десятки языков, но каждый превращал в личную поэтическую ткань. Чтобы перевести «Витязя в тигровой шкуре», специально выучил грузинский. Его переводы охватывали почти 30 языков — от «Слова о полку Игореве» до майяской «Пополь-Вух».
Правда, критики нередко отмечали, что он «переписывал» авторов под себя: так, Шелли в его версии становился наполовину Бальмонтом. Даже в бытовых ситуациях он играл с образованностью, как в хрестоматийных анекдотах Тэффи, где напыщенные полиглоты не смогли вспомнить, как по-фински будет элементарное «четырнадцать».
Владимир Набоков: три языка как три рабочие клавиатуры
Языков у писателя было немного, зато всеми он владел в совершенстве: русский (родной), английский и французский — с детства, рабочий немецкий. Британская гувернантка и французские наставники сделали его по-настоящему триязычным: он свободно писал на английском и русском, сам себя переводил и редактировал, а французский держал, что называется, для общего развития и тренировки мозга.
«Лолита» и эссеистика пришлись на английский, зато огромный комментарий к «Евгению Онегину» — с невероятной любовью к русской метрике. Смена языка для Набокова стала не интеллектуальной эмиграцией, а буквальной сменой инструмента, в том числе эмоционального: мышление оставалось единым, но тембр и игра аллитераций подчинялись выбранной клавиатуре.
Борис Пастернак: немецкий университет, английский Шекспир
Пастернак знал немецкий (Марбург, неокантианцы), английский (работа с оригиналами), ну и плюсом у него был весьма приличный французский. Университетская Германия дала Пастернаку философскую дисциплину и чувство абстрактного рисунка, а работа над Шекспиром в подлиннике научила слышать дыхание пустоты между словами.
Его переводы Шекспира и немецкой классики стали самостоятельными поэтическими событиями для русского языка в целом — выходили не просто сухие и буквальные подстрочники, а новые пьесы, будто образовавшиеся в пересечении двух поэтических и культурных систем. Отсюда и стиль «Доктора Живаго»: там физически очень легко ощутить ритм и объем русской фразы, в которой звенит истинно европейская гармоника.
Иосиф Бродский: английский как вторая родина, итальянский как способ мысли
У известного поэта в багаже тоже было несколько языков: английский (владение на уровне автора эссе и лекций), итальянский (влюбленность в легкость и скорость темпоречи), рабочий польский и немного других европейских (точное число не установлено). Эмиграция вынудила Бродского писать и выступать по-английски — и он сумел виртуозно отточить прозу до каменной ясности, а ритм английского добавил его русскому стиху твердую опору и структуру.
Итальянский, открытый через морок Венеции и обожание Данте, строил ему внутреннюю тишину, архитектуру пауз и световую перспективу. В результате Бродский стал двуязычным автором, у которого темы не меняются при смене языка, но меняется свет: английский звучит как отблеск холодного полудня, а русский — как магнетичный и завораживающий северный сумрак.
Зачем это знать современному читателю
Иностранные языки никоим образом не «размывали» русскую традицию, а помогали ей слышать себя лучше. Когда писатель читает и думает в нескольких системах, он привносит в русский язык новые углы зрения — ритм, мелодику, композицию, смысловые и чувственные акценты. Переводы и знание языков у Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского, Набокова, Пастернака и Бродского — это не биографические детали, а двигатели стиля.
Для них это был способ расширить горизонты, достать до оригиналов античности и Библии, спорить мысленно или вживую с философами Европы, входить в культуру Востока. И все эти примеры прекрасно показывают, что язык — это не только средство общения, но и творческий инструмент, меняющий саму ткань литературы и самопознания.
