— Как появилась идея сыграть в «Кабале святош» и что вас зацепило в этой роли?
— История забавная. У меня всегда было огромное уважение к Константину Хабенскому, я много раз видел его на сцене и, разумеется, в кино, но лично мы не были знакомы. И вот однажды приходит СМС: «Перезвоните». Решил, что меня разыгрывают: накануне я как раз рассказывал в компании о том, как восхищаюсь Константином Юрьевичем, и все удивлялись, что мы не знакомы. Подумал: позвоню — посмотрим, узнаю ли голос. Позвонил, и действительно услышал Хабенского. Он сказал: «Николай, у меня есть к вам предложение».
Я в шутку спросил: «А вы вообще знаете о моем существовании?» (сам забыл этот момент, он мне напомнил позже). И понял: отказать не смогу. Во-первых, уважение к нему, во-вторых, это моя любимая книга — «Жизнь господина де Мольера». Я прочитал ее еще подростком, в сложный период: появились первые успехи и сразу много завистников, педагоги, ставившие на других ребят.
Помню, еду домой из театра Станиславского на троллейбусе № 31, читаю и вдруг встречаю фразу «Когда появляется гений, вся серость объединяется против него». Мы въехали в тоннель под Калининским проспектом, выехали на бульвар, а я перечитал эту фразу раз десять. С тех пор не раз возвращался к этому роману. Никогда не мог представить, что буду играть в МХТ в «Кабале святош».
— Вы король танца, теперь король на сцене. Что для вас Людовик XIV?
— Людовик — человек, который создал мою профессию, балет. Я безумно много о нем читал, есть замечательная книга «Король танцует» о его становлении, о том, как зародился сам жанр балетного спектакля. Франция — важная часть моей жизни, я на четверть француз по происхождению, поэтому эта роль обрела для меня особое звучание.
Когда Хабенский произнес: «МХТ, “Кабала святош”, Людовик, я буду играть Мольера», — я ответил: «Не знаю, что получится, но попробую». Отказаться было бы глупо. Он тогда не понимал, что для меня значит Булгаков, «Жизнь господина де Мольера». Договоренности появились два года назад, спектакль рождался долго.
Каждый раз, приходя в МХТ (обычно раньше всех), я чувствую себя школьником, ребенком. Алиса Фрейндлих говорила: артист должен быть ребенком. И я радуюсь этому ощущению. У меня огромный сценический опыт, но МХТ — камерный зал по сравнению с Большим театром. И именно поэтому я учусь заново. Это счастье.
— Вы известны жесткой позицией в вопросах театра. Что для вас культура сегодня?
— Культура — это увеличительное стекло. Она показывает, что происходит в обществе и в головах. Булгаков сказал: «Разруха не в клозетах, разруха в головах». Я один из немногих, кто открыто говорил о коррупции в театральной среде, называл конкретные имена. Эта тенденция разрушения и деградации больших театров актуальна для всего мира.
Когда меня назначали ректором Академии русского балета, президент Владимир Путин спросил, чего я хочу. Я ответил: «Не денег прошу, работать хочу». Потому что в театр я пришел не зарабатывать. Проблема в том, что многие приходят именно ради денег, искусство им неинтересно. Это беда не только России — это мировая тенденция.
История МХТ — яркий пример. Он возник как альтернатива императорским театрам, на деньги меценатов, но для народа. Сегодня нужно снова передать театры художникам. Худруком должен быть творец, а не чиновник или наследник, которому театр достался по родственным связям. Пока театр подчинен администрации и отчетам, а не художнику, ничего хорошего не будет. Художник может ошибаться, но это его ошибка.
— Почему вы считаете, что большие театры в мире деградируют?
— Вот как раз потому, что ими руководят не художники. Я много работал в Европе, знаю всех этих директоров: большинство — никому не известные функционеры или неудавшиеся артисты, певцы, танцовщики. Они, как правило, были когда-то любовниками бывшего директора, у которых всегда была очень большая разница в возрасте. Эти мальчики становились мелкими администраторами, а потом, когда эти их покровители подходили к пенсии, они оказывались на очень крупных должностях — и сегодня это весь круг больших директоров в мире.
Они не стали звездами на сцене, зато стали «звездами» за кулисами. И результат налицо: исчез институт истинных звезд, а интервью дают не режиссеры и балетмейстеры, а генеральные директора, которые даже путают названия опер.
В мое время директор Большого театра всегда сидел сбоку, а в центре — творцы: Григорович, Лазарев, Покровский. Директор ходил на каждый спектакль, благодарил артистов лично. Сейчас это забыто. В театрах, где во главе стоят Миронов, Машков, Безруков, есть надежда. А там, где художника заменяет администратор, наступает катастрофа.
— Давайте поговорим об Академии русского балета им. А. Я. Вагановой. С какими проблемами вы столкнулись, став ректором?
— Когда я пришел 13 лет назад, это была разруха. Здание сдавалось рабочим-мигрантам, в школе жили семьи — в некоторых комнатах по 40−50 человек. Мы работали с утра до ночи. И благодаря людям, которые поверили мне, академия прошла аккредитацию, вернула репутацию. Но до сих пор находятся защитники той системы, которые пишут обо мне гадости.
— Академия превратилась в кузницу кадров для всего мира. Что для вас стоит на кону и чем вы жертвуете, чтобы не снизить планку? Правда ли, что ведущие роли у вас нельзя получить за деньги и связи?
Наше главное учебное заведение всегда было кузницей мирового уровня — и в Ленинграде, и в Москве. Академии почти 290 лет, и никогда не было иначе. Когда я стал руководителем 13 лет назад, знал, что беру на себя огромную ответственность. Балетное образование находилось в чудовищном состоянии: нарушенный распорядок, отсутствие системы, утраченные традиции. Я возвращал школу к лучшим образцам русской, а во многом и советской системы, начиная от дисциплины и внешнего вида учеников, заканчивая смыслом самой профессии.
Я часто спрашивал студентов, какую профессию они получают, и первое время никто не мог ответить: в дипломах значилось слово «танцовщик», а не «артист балета». Это показатель, насколько размылись стандарты. Много лет академией руководила женщина, не имевшая отношения к балету: она начинала логопедом в колонии для несовершеннолетних, потом стала завхозом и случайно получила должность ректора. При ней школу разворовали, помещения сдавались нелегально, детям приходилось учиться по соседству с коммуналками и нелегальными жильцами.
Когда Владимир Путин предложил мне возглавить академию, я не подозревал, насколько он в курсе деталей: он был вице-мэром Петербурга, когда здание спасали от превращения в торговый центр и расселяли жильцов. На момент моего прихода в школе по-прежнему проживало пять семей, а часть помещений незаконно сдавалась рабочим. Мне пришлось начинать с очистки и восстановления школы буквально с нуля. Академия для меня — это целая страна, в которой я отвечаю за все, и привести ее в порядок после лет разрухи оказалось крайне тяжело. Но мы это сделали.
— Сколько у вас обучается иностранцев?
— Обычно около 50. География обширная: берем только тех, кто соответствует уровню. С 2022 года главная проблема — переводы. Даже просто оплатить обучение в России стало огромной сложностью.
— По опросу ФОМ вы второй по известности человек в культуре после Никиты Сергеевича Михалкова. Как относитесь к такому статусу и собираетесь ли использовать этот капитал?
— Честно? Мне приятно, но отношусь философски. Часто в поездах и на вокзалах ко мне подходят люди, говорят теплые слова. А потом я думаю: почему эти же люди не пишут комментарии в Интернете? Там же в основном активны не они, а те, кто кричит громче всех.
— Вы осознаете цену своего профессионализма. Если бы жизнь дала второй шанс, выбрали бы тот же путь?
— Если бы мог выбрать снова, стал бы врачом. Мечтаю о профессии хирурга, восхищаюсь Лео Бокерией. Но судьба привела меня в балет, и я благодарен за это.
— Вы известны принципиальностью. Стоило ли это усилий?
— Иногда думаю: стоило ли бороться за Большой театр, выносить травлю? Все, кто этим занимался, остались на местах. Но я ушел с высоко поднятой головой, на пике формы. Никогда не позволил себе выйти на сцену неподготовленным. В нашей профессии срок короткий: мы «скоропортящийся продукт». Я горжусь тем, что ушел достойно. Видео тех лет — доказательство.
